ping-win

Объявлен лауреат премии «Новые горизонты»

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

20 декабря в Культурном центре журнала «Новый мир», состоялась церемония вручения литературной премии «Новые горизонты», присуждаемой за художественное произведение фантастического жанра, оригинальное по тематике, образам и стилю. В этом году лауреатом премии стала писательница Дарья Бобылёва с дебютным романом «Вьюрки».

Литературный критик Дмитрий Малков, номинировавший роман, утверждает: «“Вьюрки”, в сущности, первая попытка свести воедино в русском литературном пространстве ощущения родовой памяти вне плоскости “Велесовых книг” и прочей славянской фэнтези. Это приводит к совершенно неожиданным морально-этическим вопросам».

По мнению члена жюри, критика Дмитрия Бавильского, «лучше работают «Вьюрки» на “уровне письма” – тонкого, домотканого, практически лишённого автоматизма; разноцветного, ритмически чёткого, без лишних элементов, умного». И, как подчеркивает его коллега, писатель Шамиль Идиатуллин, «это предельно конкретная, настоящая нутряная драма на до боли нашем материале».

Также в шорт-лист седьмого премиального сезона «Новых горизонтов» вошли следующие произведения:

  • роман «Все способные дышать дыхание» Линор Горалик (номинировал Егор Михайлов);
  • трилогия «Живые и взрослые» Сергея Кузнецова (номинировала Галина Юзефович).

Победителя в этом сезоне определило жюри, в состав которого вошли: главный редактор журнала «Новый мир» Андрей Василевский (Председатель жюри), писатель и критик Владимир Березин, писатель и критик Дмитрий Бавильский, писатель и журналист, первый лауреат премии «Новые горизонты» Шамиль Идиатуллин, редактор и переводчик Николай Кудрявцев, а также критик и футуролог Константин Фрумкин.

Участники Книжного клуба «Координаты фантастики», обсудившие произведения номинационного списка, также назвали свои предпочтения. В текущем сезоне они особо выделили следующие произведения (в алфавитном порядке):

  • «Вьюрки» Дарьи Бобылёвой,
  • «Луч» Марины и Сергея Дяченко,
  • «Чиста английское убийство» Кирилла Еськова.  

Полная запись церемонии награждения и предшествующего обсуждения доступна в Интернете: https://vk.com/getfuture

ping-win

Валерий Иванченко об «Анизотропном шоссе» Дмитриева

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

Первая часть потенциально безграничной эпопеи о студенте 2014 года, случайно попавшем в конец 1927-го. По представлению номинатора, «повесть разительно отличается от всего корпуса жанра своей тщательной проработкой исторических мелочей и пониманием автором динамики как социального, так и технического развития общества». Стиль номинации примерно соответствует общему уровню текста, но текст, в отличие от многих представленных на конкурсе, действительно интересно читать, невзирая на степень литературных умений автора.

Наверное, это оригинально, что попаданец сразу же надолго попадает в тюрьму, а большая часть повествования уныло повествует о зверствах чекистов и подробностях быта в раннем ГУЛАГе. Хотя благополучный исход приключений заявлен в первых строках, нелинейное изложение сюжета позволяет поддерживать у читателя некоторый интерес, не давая особенно заскучать.

Как принято в таких случаях говорить, «проделана большая работа». Жизнь в следственной тюрьме ГПУ и на Соловках описана строго по воспоминаниям очевидцев, но рассказ преломлен восприятием нашего современника, сохранившего свою туристическую одежонку и обученного считать калории. Этот студент-электрик не умён и не глуп, как личность ничего из себя не представляет, попытки автора привить ему какие-нибудь эволюционирующие взгляды пропадают зря, он умеет социализироваться и выживать, но внутренне остаётся никем, просто здоровым детиной с вложенными своим временем знаниями и стереотипами, даром что способен поддержать разговор с пьяным писателем Бабелем. Автор старше персонажа на поколение и старается передать ему собственный ресентимент, хотя внутренний мир героя остаётся для него такой же загадкой, как и для читателя. Однако автору хватает терпения описать весь путь вымышленного побега из лагеря через леса, болота, озёра на многих страницах, во всех мелких подробностях, с редкостным топографическим прилежанием. Сцена радушного приёма героя финскими пограничниками заимствована из мемуаров Солоневича (автор скрупулёзно снабжает текст множеством сносок).

До самого конца остаётся интрига: что задумал студент, и какого чёрта он едет из Одессы в столицу в сопровождении самого Якова Блюмкина (с этого и начинается повесть, остальное флэшбеки). Тем более что на датах проставлено: «за 3 месяца до р.н.м.». Однако об этом ничего узнать не удаётся. Текст обрывается на том моменте, когда герой только начинает знакомиться с русским обществом в Хельсинки. Автор так задумал или причиной небрежность номинатора, потерявшего по дороге половину рукописи, сказать трудно. Первая заметная лакуна обнаруживается уже на странице 18.

В попаданческом жанре известны вещи во всех отношениях лучшие. Взять хотя бы Олега Курылёва, продвигаемого десять лет назад критиком Данилкиным, или романы Михаила Королюка, совсем недавно захватившие меня самого и всех моих знакомых и родственников. Повесть Павла Дмитриева тоже далеко не дурна, спасибо за развлечение. Однако, что делает это любительское, в сущности, сочинение на конкурсе «самой литературной из фантастических премий», мне непонятно.


Еще один отзыв Валерия Иванченко.

ping-win

Константин Фрумкин о «Забвении» Боровикова

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

Повесть Ильи Боровикова существует в двух измерениях — это притча, воплощенная традиционными средствами социальной фантастики, и одновременно сказка. Соединившись, две этих составляющих порождают действительно мифологическое повествование, можно сказать, мистерию. В ней даже действует некое подобие Христа — если не Христа церкви, то Христа из «Двенадцати» Блока, которого называют «Сладчайший», и который обращает не воду в вино, но тротил в мед и порох в сахар.
Тема, выбранная Боровиковым, помещает его повесть в самую сердцевину наших общественных дискуссий, ибо эта тема- историческая память. Конкретнее – память о Второй мировой войне.
Поднятые Боровиковым вопросы чрезвычайно интересны — о готовности общества и отдельного человека помнить свои прошлые ужасы и страдания , о коллективном вытеснении этой негативной памяти, об возникшем таким образом коллективном подсознании — месте хранения вытесненных воспоминаний. О не похороненных солдатских трупах и лежащем в земле оружии, о призраках людей, забывших как они погибли, о забвении того, что такое война. Ведь понятие «память» потому столь политически и всячески актуально последние 30 лет, что является точкой соединения истории (то есть социального: исторической науки, истории страны, национальной идентичности) и психологии (личного: память как высшая психическая функция).
Впрочем, притча про память у Боровикова разукрашена чисто сказочными мотивами — от привидений и оживших кукол до мертвецов, тычащих щупами из под земли.
Но несмотря на ожившие игрушки, вся повесть подчинена пафосу памяти и призыву помнить.
Хочется пару слов сказать о вызываемых «Забвенией» литературных ассоциациях. Прежде всего: государство Гармония (мифологизированная Германия) вписывается в ряд тех дистопий, которые выглядят как утопии со счастливым населением – но методы поддержания счастья в которых несколько тошнотворны. В этом ряду – прежде всего такие известные тексты, как «Дивный новый мир» Хаксли, «Приглашение на казнь» Набокова, «Возвращение со звезд» Лема. Набоков говорил про свой роман, что в нем изображается ведро доброжелательности с дохлой крысой на дне- именно такова Гармония, страна без памяти.
И вторая ассоциация – «Мифогенная любовь каст» Онофриева и Пепперштейна, наверное, самый известный в нашей литературе пример мифологизации Великой отечественной войны.
Наконец, присутствующая в «Забвении» романтика раскопов, черной археологии на местах боев, романтика добычи раритетов войны позволяет вспомнить «ЧЯП» Эдуарда Веркина, призера «Новых горизонтов» 2017 года, построенного на мифологии коллекционирования.
Возьмем на себя смелость сказать, что «Забвения» серьезнее «Мифогенной любви», хотя, быть может, выстроена и не столь изобретательно.
Несколько удивляет односторонняя, целиком «просоветская» настройка всей мифологической системы «Забвении». Даже став лишь костями в земле немцы остаются злом. Кости немецких солдат не хоронят, мифологический Лось попирает копытом их награды, души немецких солдат обречены на каторжные работы по сбору остатков оружия и т.д. Все честные люди и добрые духи в сказке Боровикова — на стороне покойных советских солдат.
И в конце главный герой берет винтовку и идет убивать немцев – то ли призраков, то ли развлекающихся «реконструкторов».
Неужели это все, чему учит память войны?


Другое мнение о романе «Забвения».

ping-win

Андрей Василевский о «Забвении» Боровикова

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

Валерий Иванченко вспоминает роман Дмитрия Быкова «ЖД», а мне сразу вспомнилось, что живой щуп я уже встречал в известном фильме Александра Митты «Сказка странствий»: там разбойники похищают мальчика, у которого болит голова от золота, и как раз в качестве живого щупа его используют для поиска кладов.

Первая половина романа весьма хороша, я просто радовался. К словесной, так сказать, ткани у меня и дальше претензий нет. Но вторая половина книги не на столько убедительна, что ли, как обещала первая.

Чувствуется, что автору трудно распутать всё, что он сам накрутил в начале. Последняя треть, последняя четверть книги, ее финал получаются… ээээ… возможными, но не обязательными, избыточными. И одновременно — недостаточными. Остаются непроговоренными важные особенности созданного автором фантастического мира, но это можно списать на то, что повествование идет от первого лица и мы таким образом не можем знать больше, чем знает и понимает герой-рассказчик.

Объяснять с примерами, что у Боровикова не так, было бы слишком долго, а не читавшему книгу и вообще не объяснить. Поэтому обойдемся без спойлеров. Попросту: Илья Боровиков больше стилист, чем сюжетослагатель. Бывает. Вот покойный Михаил Успенский в немалой степени был таким.

Надо бы мне прочитать и другие тексты Боровикова.


Еще один отзыв от Андрея Василевского.

ping-win

Валерий Иванченко о «Челтенхэме» Ляха

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

Принципиально вторичный роман (пастиш, как выражается критик Рондарев), интересный, главным образом, самому автору и неширокому кругу подобных ему ценителей олдовой фантастики. Мир романа сложен из реалий, персонажей, сюжетов обкатанных в массе книг, фильмов, компьютерных игр, но узость круга читателей задаёт вовсе не это. Автор, человек умный, способный и в писательстве отнюдь не беспомощный, вольно или невольно нарушает ряд простых правил беллетристики, превращая текст, собранный, в сущности, из известных клише, в чтение не для всех.
Прежде всего, он непомерно раздул объём из-за собственной скупости, не позволяющей отказаться ни от одной лишней подробности, рождённой его щедрой фантазией. Он детально описывает всевозможную технику, архитектуру, интерьеры, наряды, исторические подробности, нюансы биографий и отношений, никак не работающие ни на сюжет, ни на характеризацию основных персонажей. В идеале подобная детальность должна придавать выдумке жизнеподобие, но в данном случае она пропадает впустую, развлекая лишь самого автора и тех редких читателей, которые станут текст смаковать. На большем своём протяжении роман выглядит набором красивых глянцевых постеров и оживать начинает только ближе к концу, когда автор перестаёт отвлекаться на второстепенное и сосредотачивается на главном. Добрую половину романа автор излагает предысторию нескольких персонажей, сюжет при этом не продвигается ни на шаг. Персонажи остаются картонными масками, ни о какой драматургии между ними говорить невозможно. Автор предпочитает не показывать, а объяснять (процентов на восемьдесят это объяснения совершенно не важных вещей), изредка вставляя в рассказ летописца живописные, как ему кажется, сцены. Притом все секреты выдаёт сразу же, убивая всякую возможность интриги. Пишет он гладким литературным языком, порой поднимаясь до выспренности на грани графомании и не избегая всевозможных штампов, заимствованных, кажется, из дамских рОманов (впрочем, в итоге «Челтенхэм» и оказывается замаскированной под эпос любовной историей).
При всём аутизме и при всей своей графомании, роман обладает многими достоинствами, очевидными не только фэнам, но и простым читателям, нашедшим в себе силы осилить текст до конца. Путешествие по Перекрёсткам описано великолепно, на уровне классиков жанра, а финал вообще поднимается от жанра к обычной (настоящей) литературе. В нынешнем конкурсе текст, по нашему мнению, входит в четвёрку лучших.


Другое мнение о романе «Челтенхэм».

ping-win

Андрей Василевский о «Челтенхэме» Ляха

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

Вот казалось бы роман так роман, сколько ж в нем всего. У автора есть «инженерное мышление», огромная и сложная конструкция худо-бедно держится, что уже достижение. Но вот беда: Лях — писатель «без языка». « — Не кричите так, лейтенант, — от отвращения Кромвель еле разжимал зубы. — Связь вырубило, снимите наушники. Иво, переключи генераторы на наружную и отстреливай переходник по периметру, на кой ляд он теперь сдался. Краса и гордость, чудо технологий, первый стимфальский крейсер-трансформер «Саутгемптон», которому после мартовских учений двадцать четвертого года предстояло стать официальным флагманом императорского флота, пылая изнутри и осторожно еще тлея снаружи, неспешно разваливался на куски и погружался в атмосферу планеты Тратера. Всего-то навсего дурацкий фронтовой истребитель-бомбардировщик загадочной и разбойничьей цивилизации скелетников; как всегда, неожиданно, черт знает откуда, вывернулся хоть и не из-под земли, но из-за земли — вот этой самой тихой деревенской Тратеры – выскочил под боком, сам, наверное, не ожидал, ну и влепил от растерянности, а «Саутгемптон» — не авианосец, не положено ему сферы охранения, только охранный шлейф, да и силовые поля гудели на одну десятую мощности…» Это вообще не ЧЕЙ-ТО язык, это усредненный НИЧЕЙНЫЙ язык жанровой фантастики, никому уже не принадлежащий, являющийся «общественным достоянием». Можно привести другие цитаты — в других регистрах — но проблема будет та же. Одни пишут прозу (фантастическую), другие «фантастику». Вот «Челтенхэм» это «фантастика». Отсылки к Стругацким тоже не в пользу Ляха, они в значительной степени были социальными мыслителями, а он нет.


Другое мнение о романе «Челтенхэм».

ping-win

Константин Фрумкин о «Челтенхэме» Ляха

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

Занимательная и написанная с большим мастерством эпопея. Андрей Лях несомненно войдет для меня в число российских фантастов, за творчеством которых придется следить. Лях смог достичь того тонкого баланса между интеллектуальностью и занимательностью, железячностью и психологизмом, которого у нас мало кто умеет достигать, и пожалуй лучше всех искусством такого органичного микса владеет Сергей Лукьяненко. Не знаю, польстит ли самому Ляху такое сравнение, но успех Лукьяненко и его многочисленные экранизации не случайны. Что хочется особо отметить — Ляху удается, выстраивая в конечном итоге совершенно линейный сюжет, все-таки вычерчивать с помощью главной сюжетной линии сложные кольца и прочие трехмерные фигуры, мастерски владея мастерством отступления, отступления внутри отступления и вообще органического встраивания сюжета внутрь сюжета. Автор пользуется не самым распространенным композиционным приемом- к любому эпизоду возвращаться два, а то и три раза, сначала описывая его конспективно, а затем наращивая число подробностей. Вообще – и это уже не достоинство, а странность — у Ляха манера многие бросающиеся в глаза словесные конструкции повторять в течение рома дважды. Дважды он вспоминает архаическое выражение «сшутить шутку», двум его героиням свойственен «стоицизм» (непонятно, что это значит), о двух героинях говорится что они могут «впасть в благостность», двум персонажам свойственна аура власти, а у двух ощущается энергия силы и т.д. И тут стоит перейти к недостаткам «Челтенхема» — или может быть не недостаткам, а объяснению, что в нем может не нравиться.

Роман все-таки очень большой , громоздкий и неоднородный, на его протяжении повествование несколько раз меняет и стиль, и интенцию, и даже, на мой взгляд, концепцию главных героев- они перестают «узнаваться». При этом автор крайне тщательно разрабатывает подробности своего альтернативного мира, рассказывая даже о технических деталях несуществующего оружия — как будто ждет реконструкторов, которые будут все это отыгрывать.

В системе персонажей просматривается некоторая инфальтильность: все герои исключительно сверхлюди, в разных аспектах- но обладатели выдающихся качеств, женщины же в большинстве сказочной красоты, и все готовы немедленно отдаться сверхлюдям-мужчинам. Заметим, что сверхспособности  главных героев используются в основном чтобы побеждать, унижать, и убивать других второстепенных персонажей- иногда все вместе, кровь льется рекой.  Когда главный герой заставляет солдафона-генерала танцевать голым, когда главному герою отдается прекрасная спецназовка, у которой «достоинства фигуры не затронуты спортивным образом жизни», то рецензент немедленно почувствовал себя слишком старым.

Наконец, отдельного обдумывания достоин  тот факт, что роман Андрея Ляха выстроен из аллюзий и скрытых цитат (список источников автор услужливо приводит в начале), при этом в первую очередь роман Ляха в самой серьезной зависимости от «Мира Стругацких», и речь не только о терминологии и фамилиях персонажей, но и серьезной зависимости на концептуальном уровне. Конечно,  те грандиозные последствия, которые в нашей литературе имеют миры Стругацких, впечатляют. Но сам прием построения романа на реминисценциях не является для нашей литературы новым уже лет 30. Эти шутки уже не забавят, и в общем, этот фокус слишком простой, и скорее выдает неуверенность автора в ценности собственного «месседжа».

В общем, «Челтенхему» свойственна некоторая избыточность литературных приемов над потребностями замысла, однако, все это не мешает роману войти в число лучших фантастических текстов «большой формы» последних лет.


Еще один отзыв от Константина Фрумкина.

ping-win

Валерий Иванченко об «Автопортрете с устрицей в кармане» Шмаракова

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

Вольное высказывание о двух самых заметных книгах нынешнего конкурса осложняется тем, что о них уже писал по-своему исчерпывающие рецензии выбывший нынче из жюри критик Рондарев (их можно посмотреть на сайте Нацбеста: Харитонов был номинирован в позапрошлом году, Шмараков в нынешнем). Однако ж и мы найдём что сказать.

«Автопортрет с устрицей в кармане» — это вялый детектив, переполненный великим множеством посторонних историй, излагаемых как живыми, так и анимированными персонажами. Если эти истории выбросить, получится такая пьеса из британской будто бы жизни, какие в своё время любило ставить в нескольких сериях советское телевидение. Так и видишь какого-нибудь Козакова или там Гафта, с удовольствием изображающего натурального англичанина и со вкусом произносящего придуманные Романом Шмараковым остроумные монологи. Однако детектив здесь сам по себе полная ерунда, а в побочных историях, вроде бы, смысл «романа» и состоит.

Насколько можно понять, роман задуман как над-текст (лабиринт расходящихся текстов), призванный иллюстрировать ту мысль, что всё окружающее есть набор выдумок, фантазий, результат коллективного творчества. «Сплетни», — говорит один персонаж. «Критика источников», — возражает другой. Вот именно: их реальность сплетена из фейков, но критиковать её глупо, недаром главный рационалист и оказывается в итоге убийцей, повернувшемся на совершеннейшей чепухе. Мир построен на болтовне – или на творчестве, это вопрос формулировки и отношения.

Читать роман нескучно (пока автор не залазит в слишком дремучие дебри). Но смысл такого чтения довольно эзотеричен. Мы, просвещённые эксперты, понимаем, что речь идёт о фантастике в целом. Истории, рассказываемые персонажами романа, точнее стратегии их, ясно видны в большинстве текстов, представленных ныне на конкурсе: и у Белоиван, и у Ляха, и у Боровикова, и у Харитонова, и у Щепетнёва – все их истории, вернее, истории, подобные им, препарируются и пародируются Шмараковым, и все они – автопортреты авторов, прячущих в карманах стыдную устрицу. Будь мы беспристрастны, то присудили бы этому «Автопортрету» первое место, поскольку концептуально он всех победил. Но роман, закрывающий тему, — это путь тупиковый, новых горизонтов не открывающий. Лучше уж Харитонов, чей Буратина может продолжаться до бесконечности.


Другое мнение о романе «Автопортрет с устрицей в кармане».

ping-win

Константин Фрумкин о «Дыме отечества» Щепетнёва

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

«Дым отечества» Щептенева — приквел другого, более раннего и более обширного романа, и это чувствуется. Взятый как самостоятельное произведение, он кажется коротким, незаконченным и оборванным на самом интересном месте. Далеко не самое лучшее построение повествования: сначала нагнетать загадки, потом кратко проговорить объяснение некоторых из них (не всех) и дать занавес. Впрочем, даже с этими оговорками, в «Дыме»  много любопытного. Это добросовестная попытка написать текст в стилистике старой доброй советской твердой научной фантастики, но если так можно выразиться, находящейся на этапе саморазложения. Это, так сказать, мир «Полдня», отягощенный памятью о ГУЛАГЕ. И плюс это – советская ретро-фьюче, не назвать его «соцпанк», взяв соответствующие корни у «стимпанка» и «соцарта»? Союз Советских Коммунистических Республик, в котором уже –как это виделось в средине ХХ века – уже к началу нынешнего века есть суперкомпьютеры и межзвездные полеты, но нет персональных компьютеров, записи идут на бумаге, видеосъемка — на пленке, программисты бегут на запад, а замполиты прослушивают разговоры экипажа. Развитие действие несколько замедляется техническими подробностями и промежуточными событиями, в моем личном кругозоре такая манера письма вызывает ассоциации с произведениями Сергея Павлова, автора «Лунной Радуги». Авторская речь смешивается с речью главного героя, и  в этой речь смоделированы оттенки этакого «вчерашнего крестьянина», что-то от Зощенко-Шукшина-Солженицына, как будто Ивана Денисовича послали в космос. Ну а субъективно: читать Щепетнева было интересно.


Еще один отзыв от Константина Фрумкина.

ping-win

Константин Фрумкин о «Рамке» Букши

Originally published at Новости премии "Новые горизонты". You can comment here or there.

Когда только начинаешь читать «Рамку», то первое впечатление — это «экспериментальная проза», которая не греет, да и светит довольно тускло. После всех стилистических экспериментов ХХ века, после модернизма и постмодернизма, не кажется «геройством» начинать каждое предложение с новой строчки, с маленькой буквы, не различая авторский текст от прямой речи.

Да и сюжетный замысел кажется банальным. Люди, беседующие в темнице, в замкнутом пространстве — это же классика ХХ века. «Это случилось в Виши» Артура Миллера и «Стена «Сартра. «Двенадцать рассерженных мужчин» и «Двенадцать». В «Списанных» Дмитрия Быкова люди тоже пытаются понять — что между ними общего, почему они выделены Властью.

Однако уже через несколько страниц про все формальные изыски и сюжетные аналогии забываешь и соглашаешься, что стиль идеально соответствует содержанию, и текст буквально ведет тебя туда, куда ты сам хочешь идти, потому что тебе интересен разговор, начатый автором. Ксении Букше удалось очень сложная задача — повести речь о важнейших обстоятельствах окружающей нас социальной реальности, но таким способом, который позволяет и писателю внести нечто ценное в этот разговор, не становясь всего лишь довеском или десертом к высказываниям философов, социологов, публицистов, блогеров и т. д. Виктору Пелевину, при всех его талантах, эта задача в последнее время не удается, а Ксении Букше-удается, поскольку она берется за нее именно с «лирической» (в широком смысле) стороны — через портретирование, через  анатомирование именно личной ситуации в «предлагаемых обстоятельствах», через моделирование речи, личных высказываниях своих персонажей, задавленных социальными реалиями —  буквально «из-под глыб».

При этом фантастика потрясающе органично служит продолжением этого реалистического анализа.

По поводу «Рамки» хочется еще заметить вот что: все-таки глупо отрицать, что есть мужская и женская литература. Гендер писателя отражается хотя бы в гендерной структуре персонажей — закон не железный, но действующий, в книгах женщин больше доля героинь. Вот «Рамка»— роман, в сущности претендующий на разговор о самом важном что есть в жизни и социуме. И среди этого самого важного — дети, деторождение, дети-инвалиды, усыновленные дети. Писателю-мужчине это и в голову бы не пришло — вернее, не пришло бы ставить это в таком количестве в топ-10 повестки. Но это не значит, что читатель- мужчина не может это оценить (хотя в нашем сексистском мире мужская точка зрения и считается «общей»).

Несколько разочаровывают последние главы романа, когда от «социальной лирики» мы переходим к абсурду и сновидениям: выстраивать сновидения — слишком дешевый и слишком простой литературный трюк, не требующий ни труда, ни таланта.

Сюжет «Рамки» обрывается, в сущности, на случайном месте, но если с чисто литературной точки зрения, с точки зрения читательского восприятия и занимательности это недостаток, то с точки зрения социального анализа, может быть, и нет. Может быть, такой «случайный обрыв» тянет на полноценное пророчество.


Другое мнение о романе «Рамка».